Каталог электронной библиотеки Каталог бумажной библиотеки Поиск по библиотеке Полезные ссылки О библиотеке
 
 
 
  Каталог библиотеки  
 
 
 
Издания по авторам
Сортировка каталога по авторам.
Издания по названию
Сортировка каталога по названиям изданий.
Издания по темам
Сортировка каталога по тематике изданий.
Издания по типам
Сортировка каталога по типам изданий.
 
 
 
  Электронная библиотека  
 
 

Журналисты на войне в Карабахе

Писаренко Дмитрий







ПИСАРЕНКО Дмитрий


Родился в 1971 году в Ереване. В 21 год стал членом Союза журналистов Армении. С лета 1992 года перешел в первую независимую армянскую телекомпанию «А1». В годы карабахской войны готовил репортажи для программы РТР «Вести», сотрудничал с зарубежными теле– и информационными агенствами, писал статьи для российских, западных и местных изданий. В 1993-2001 годах работал собственным корреспондентом НТВ в Армении. В 1998 году признан лучшим среди репортеров зарубежных СМИ, работающих в республике. С сентября 2001 года — руководитель бюро НТВ на Северном Кавказе.






«Убирайтесь восвояси, кассета конфискована!» — пожалуй, эти слова адъютанта командующего Силами самообороны Нагорного Карабаха стали самым запоминающимся для меня эпизодом за все время освещения Карабахской войны. Был июнь 93-го. Провал первого наступления на Агдам спровоцировал указание Самвела Бабаяна (командующего Силами самообороны НКР) отобрать кассеты у всех телеоператоров, снимавших неудачную операцию. Командующий не желал, чтобы в эфире, особенно российских каналов, было видно, как отступает раскрученная к этому времени в московской прессе «феноменальная» карабахская армия.


Шквальный огонь не позволял бойцам, с которыми на передовом рубеже находились я и оператор Артур Апресов, отойти к своим позициям после безуспешного штурма неприятельской высоты. Убегать, а точнее, удирать всем нам пришлось короткими перебежками и неуклюжими кувырками. Помню, как долго не мог прийти в себя Артур, когда мина, со свойственной ей при полете бесшумностью, врезалась «носом» в дерн, в нескольких метрах от нас, и... не разорвалась. Когда же мы все-таки вырвались из-под обстрела, ребята предупредили, что в отношении наших съемок поступил «строгий приказ» и хорошо бы спрятать кассету. Для бойцов, с которыми мы несколько часов пролежали плечом к плечу под свистом пуль и осколков, было не безразлично, что будет с пленкой, запечатлевшей их лица в один из самых экстремальных моментов в их жизни. Мы поменяли кассету. На новой Артур успел запечатлеть курящих у пушек артиллеристов, кухню — словом все то, что при проверке не могло вызвать подозрений в том, что мы находились на передовой. Канонада на подступах к Агдаму затихала, и нас взяла первая попутка, шедшая в Степанакерт. Вдруг за поворотом встретился штаб степанакертского ЦОРа (так в старом советском стиле «Центральным оборонительным районом» называли степанакертский полк Сил самообороны Нагорного Карабаха), обедавший почти в полном составе на обочине дороги. Машину жестом остановил сам командир — Самвел Карапетян, которого все в Карабахе называли «Оганов Само», по фамилии его дяди по матери — блатного авторитета Рудика Оганова.


«Поезжайте сейчас к командующему, он посмотрит отснятый материал, скажет, что надо стереть, а потом используйте его как хотите», — сказал он. Поначалу мы стали объяснять, что у нас ничего толком и не снято, что мы просидели под обстрелом и из-за неудачного наступления вообще не попали на передовой рубеж. Однако перехитрить давно и хорошо знакомого командира полка не удалось. Он улыбнулся и сказал, что ему хорошо известно, где мы были, что снимали и почему об этом нам не хочется говорить.


«Под мою ответственность. Все будет хорошо», — закончил комполка. После таких слов человека, именно который и взял нас на Агдамскую операцию, нам ничего не оставалось, как выполнить его просьбу.


Адъютант командующего Артем встретил нас как старых друзей. Не перебивая, выслушал, что мы должны показать через глазок видеокамеры отснятый материал. Он молча взял кассету и камеру и вошел в кабинет Бабаяна. Спустя минуту Артем, совершенно иной в лице, вернул камеру и отрывисто произнес фразу, с которой и начался мой рассказ о работе на Карабахской войне.


После этой истории я долго не ездил в Карабах. Даже уволился с работы, потому что было очень обидно. Когда подразделения армян Нагорного Карабаха терпели поражения, сдавая в Мардакертском районе один населенный пункт за другим, двери в кабинеты военных начальников для нас, внештатных корреспондентов программы «Вести», были всегда открыты. И председатель Комитета самообороны Серж Саркисян, и командующий Силами самообороны Самвел Бабаян подробно рассказывали, как при помощи опытных наемников и иностранных советников продвигаются вперед хорошо оснащенные бронетехникой, авиацией и боеприпасами подразделения неприятеля. Из интервью следовало, что маленький, но гордый народ из последних сил и до последней капли крови защищает свое право на самоопределение. Но почему-то, когда ситуация резко изменилась и уже армяне Нагорного Карабаха атаковали противника, занимая целые районы за административными пределами бывшей Нагорно-Карабахской области, когда война действительно претендовала перерасти из карабахского конфликта в глобальную армяно-азербайджанскую войну, когда нам без комментариев военных просто невозможно было объяснять позицию Степанакерта, — тогда двери в кабинеты вышеназванных лиц для журналистов стали открываться с большим трудом. При этом все, в том числе и в Москве, куда мы посылали свои материалы, прекрасно понимали, что на этой войне и с той и с этой стороны корреспонденты занимались не столько журналистикой, сколько пропагандой. И даже то, что называют информационной войной, на самом деле называть войной однозначно было нельзя. Это был процесс, в котором армянские и азербайджанские журналисты состязались в подыгрывании своим властям. Сухое информационное сообщение, выпущенное пресс-центром Министерства обороны Армении или Департаментом информации и печати Нагорного Карабаха после взятия очередного населенного пункта, заставляло нас мыслить изобретательно, чтобы из наших репортажей российские зрители сделали вывод: это было контрнаступление в ответ на «агрессивные действия противника» и населенный пункт занят вследствие военной необходимости.


Делалось все это сознательно, с пониманием того, что мы нарушаем главный принцип журналистики — объективность, но тогда, на войне, идейность казалась превыше всего. Именно поэтому никто из армянских журналистов, которым удалось сохранить у себя пленку с кадрами неудачного агдамского наступления, не сообщил, что наступление на Агдам вообще имело место. О погибшем в тот день легендарном полевом командире, армянине из диаспоры Монте Мелконяне (Аво) в репортажах с линии фронта было сказано, что «...он погиб в бою с превосходящими силами наступавшего противника». Конфискация кассеты на этом фоне была как нож в спину. Впрочем, я понимал, что командующий, раздосадованный неудачей на фронте, просто сорвал гнев на журналистах. Даже непрофессионалу понятно, что любые съемки на передовой благодаря комментарию корреспондента на экране могут быть интерпретированы как наступление, так и отступление. Еще более обидно было получить эту кассету обратно через два месяца. По всему чувствовалось, что запись не только не пытались стереть, пленку вообще не просматривали.


А начались для меня поездки на войну ровно за год до этих событий, в июне 92-го. Я, студент филологического факультета Ереванского университета, тогда сочетал учебу с работой в нескольких изданиях. В главной русскоязычной газете «Республика Армения» в качестве корреспондента отдела информации почти ежедневно обрабатывал поступавшие из разных источников сведения с армяно-азербайджанской границы и из Нагорного Карабаха. Доходы были небольшие, и друзья-одноклассники давно соблазняли предложениями заняться с ними коммерцией. После распада Союза у нашей семьи, включавшей меня, маму и бабушку, родственников в Армении не осталось, поэтому жить приходилось в основном на то, что зарабатывал я. Когда же решение порвать с журналистикой было все-таки принято, вспомнилась фраза одного старшего коллеги: «Журналист не может уважать себя как журналиста, пока не сделает хотя бы один репортаж из “горячей точки”». Может быть, это мнение сейчас покажется сомнительным, но тогда мне, 21-летнему переполненному романтикой парню, оно казалось неоспоримым. И я решил написать заявление об уходе только после того, как съезжу в Нагорный Карабах. Эта поездка стала первой и не последней. И более того, именно с нее начался путь в серьезную журналистику.


Вертолет набрал высоту, и я безуспешно пытался открыть иллюминатор, чтобы запечатлеть на фотопленку сиявший в безоблачной дали библейский Арарат. «Подожди, браток, дай я попробую», — послышался голос сзади, и через пару секунд люк был оттопырен. Мы познакомились. Старший лейтенант Георгий, еще несколько месяцев назад преподававший историю в сельской школе, теперь сопровождал груз боеприпасов. Он долго рассказывал о ситуации в родном Гадруте. Час полета прошел незаметно. «Смотри, это — Лачин!» — указал он в иллюминатор. Внизу, на склоне горы, был виден разрушенный город. Бои отгремели здесь полтора месяца назад. Но привлекали внимание не разрушения, а нескончаемая вереница людей, шедших по лачинской дороге. Взвалив на плечи пожитки, держа на руках детей, они шли в сторону Армении.


«Беженцы из Шаумяновска», — пояснил Георгий. Перед глазами предстали строчки из произведений, описывавших исход армян из Турции во время резни. «Кто их ждет?»— стучало в мыслях вперемешку с воспоминаниями о пережитой без тепла и света зиме. Вспомнилась последняя зарплата, выданная с большим опозданием и практически «съеденная» инфляцией.


Вертолет приземлился на поле городского стадиона Степанакерта. Мы тут же оказались в тесном кольце местных жителей. Все рвались в вертолет.


«Это они улететь хотят»,— объяснил Георгий. Лица у людей были напуганные, напряженные.


— Муку привезли? — спросила женщина.


— Нет, только патроны,— ответил Георгий.


— АКС?


— Да.


Об этом уже спросил небритый, одетый в камуфляж человек в очках. Как я понял потом, это был председатель Комитета самообороны Серж Саркисян, который лично принял участие в разгрузке вертолета.


На улицах Степанакерта было многолюдно. После взятия Шуши соскучившиеся по солнцу люди просто ходили по городу. Несколько лет, проведенных в подвалах в страхе от постоянных обстрелов с высот Шуши, оставили на их лицах неизгладимый отпечаток. Задавая вопросы, я в большинстве случаев получал ответ после длительной паузы. Даже в Ереване, где формировались самые многочисленные отряды добровольцев, я не видел столько вооруженных и одетых в гражданское мужчин.


«Заметь, они улыбаются. Я давно такого не видел в Карабахе», — сказал Георгий.


Здание, которое по привычке все называли «исполкомом», где теперь размещалось правительство НКР и руководство парламента, осаждали беженцы из Шаумяновска. Центральная площадь Степанакерта была превращена в беспалаточный лагерь. Здесь горели костры, прямо на асфальте люди спали, ели, писали на клочках бумаги прошения чиновникам... Наша машина застряла на подступах к «исполкому». В монотонном людском гуле не слышалась даже работа мотора. У нас спрашивали сигареты, спички, хлеб, просили сфотографировать, вероятно, лишь только для того, чтобы что-нибудь попросить.


В правительстве мне помогли с размещением — поселили в старенькую гостиницу «Карабах», где даже в коридорах не было свободного места. Везде спали беженцы. Примерно на третий день у меня закончились запасы еды, которые мне порекомендовали взять с собой бывалые коллеги. Последний кусочек колбасы я протянул маленькому мальчику, в надежде познакомиться с ним и спросить, что он видел своими детскими глазами в Шаумяновске. Но он так мгновенно схватил колбасу и убежал, что я еще какое-то время стоял в растерянности.


На следующий день я понял, что поесть в Степанакерте приезжему, не имеющему знакомых человеку негде. Все было закрыто. Во-первых, у людей не было денег, а во-вторых, продукты отправляли в боевые подразделения. В одно из таких, сформированных партией «Дашнакцутюн», я и попал в конце июня. О том, что меня несколько часов вез, находясь за рулем, сам командир этого отряда, известный в Карабахе по прозвищу «Осколок», я узнал только на месте, в деревне Магавуз. Всю дорогу он спокойно, без фронтового хвастовства отвечал на мои вопросы. Когда мы приехали, оказалось, что одетый в потертый спортивный костюм мой провожатый здесь — самый главный.


Казармы подразделения размещались в здании школы. Бойцы встретили меня приветливо, но устроили что-то вроде проверки, как это обычно бывает в армии или тюрьме. Выручило хорошее знание языка. Всех удивило, что журналист с украинской фамилией безупречно говорит по-армянски. Проверка закончилась обильным поглощением «зеленого» невыдержанного карабахского коньяка. Кто-то из бойцов обнаружил в актовом зале пианино, и тосты прервались продолжительной танцевальной паузой.


— Ладно, хватит гулять, — сделал замечание командир, — завтра вам на пересменку, ложитесь спать.


— Командир, дай отдохнуть. Может, больше не доведется, — уговаривал один из бородачей.


Благодаря коньяку, на дощатом полу старого школьного класса заснуть удалось быстро. К полудню следующего дня я впервые оказался на позициях и увидел, правда на большом расстоянии, настоящий бой. Стреляли из стрелкового оружия и, не понимая, что это далеко не боевые действия, я сделал для себя скоропалительный вывод: побывал на войне. Такая самоуверенность подвела в следующую командировку. А пока я возвращался с позиций в Мардакерт, противник начал наступление. Всем было не до меня. Авиация бомбила с воздуха, танки били по окрестностям райцентра. Выехать удалось на одном из последних КАМАЗов с беженцами. Очень долго рассматривая мои документы и не понимая, откуда я и кто такой, деревенский ополченец напоследок сказал: «Ладно, езжай, но, если узнаю, что ты не наш, смотри — плохо будет».


Первая поездка обернулась серией удачных репортажей, принесших мне признание в политических и журналистских кругах. Тогда на глаза попалось объявление о приглашении к сотрудничеству независимой телекомпании «А1», которая работала с программой РТР «Вести» и с западными телеагентствами. Там меня встретили, благодаря газетным материалам, как опытного «военного обозревателя» и, познакомив с также пришедшим по объявлению оператором, сказали, что на следующий день мы должны выехать в Карабах. Как «бывалый» я чувствовал себя уверенно. Но действительно понюхать пороху пришлось именно в эту поездку.


В начале июля, спустя несколько дней после моего отъезда из Мардакерта, райцентр сдали. Спустя месяц карабахские отряды уже вернули себе некоторые высоты над ним. Мы как раз находились на холме телевышки, откуда Мардакерт был виден как на ладони.


«Вон мой дом, пойдем ко мне, а?» — предложил всматривавшийся в окуляры бинокля один из бойцов. Мы стали писать интервью с командиром. Было спокойно, и вдруг начался обстрел из «Града». Один из снарядов упал так, что нам не удалось спастись от осколков. Оператор Сурен Мартиросян был ранен в лопатку, а мне навылет распороло бок. Правда, нам повезло, — ранения оказались не глубокими. Вечером в госпитале нам наложили швы. Из-за дефицита материалов, которые берегли для тяжелораненых, мне вместо семи наложили всего три шва, и через несколько дней, когда мы попали в окружение, они разошлись.


Во дворе госпиталя на носилках лежал пленный, обнаруженный разведгруппой в лесу. Он был накрыт ветками и звал на помощь. По его словам, он не мог идти, и сослуживцы его замаскировали и пообещали обязательно вернуться. Было видно, что у парня на ноге началась гангрена. Начальник госпиталя категорически отказывался проводить ампутацию пленному, ссылаясь на то, что «для своих материалов не хватает». Военврач предлагал отправить его в Центральный госпиталь, в Степанакерт, но бойцы не соглашались и настаивали на своем. Заботливое отношение разведчиков к пленному, которому принесли чай и выполнили его просьбу добавить сахара, я думал, было вызвано соображениями гуманности. Однако на войне люди звереют, и старый санитар, заметив мое восхищение, объяснил, что просто у одного из разведчиков сейчас в плену находится младший брат, и этого раненного мальчишку, возможно, удастся обменять на него. Пока пленный у разведчиков — он их собственность. Тогда в рядах армян Нагорного Карабаха еще действовали партизанские порядки. 


На следующий день мы снова оказались на высоте Мардакертской телевышки, но уже с другим отрядом. Здесь познакомились с московским оператором Васей из телекомпании «АТВ». Он рассказал, что два дня назад подразделение, с которым он был вместе, попало в засаду, его напарник — Тарас — был ранен в ногу и сейчас находится в Степанакертском госпитале. Невольно разговор коснулся денежного вознаграждения за журналистскую работу. Мы с моим оператором удивились, когда узнали, сколько должен получить каждый за эту поездку на войну. Тогда доллар стоил примерно 200 советских рублей. По подсчетам Васи, у него переваливало за 100 тысяч, а у Тараса, с учетом ранения, — за все 200. Нам же с оператором перед поездкой выдали всего по две тысячи, и еще тысячу мы получили по возвращении, за ранение. Однако недоумение собеседника было развеяно нашей с Суреном твердой позицией, что мы здесь далеко не из-за денег, а потому, что это — «наша война» и мы не можем оставаться в стороне.


Как оказалось спустя восемь лет, когда я решил взять на всякий случай справку о ранении, наши фамилии даже не были внесены в журнал полевого госпиталя. Причем запись об оказании помощи москвичу Тарасу была, а о нас — ни слова. Да мы тогда и не считали, что это важно. Впрочем, как и сейчас.


Между тем с каждым месяцем отношение к журналистам на фронте чувствительно менялось. Когда прекратилась «война с охотничьими ружьями» и во всю мощь использовались танки, артиллерия и авиация, на передовую журналисты из Армении приезжали значительно реже. За пребывание на линии фронта местные СМИ ничего не платили. Это считалось «патриотическим долгом», но, когда стало не на шутку опасно, энтузиазм у многих журналистов пропал. Бойцы это понимали, и им было обидно. Другое дело иностранцы и корреспонденты из «сочувствующей армянам Нагорного Карабаха демократической России». В них были заинтересованы власти, и это чувствовалось хотя бы потому, что, когда мы добиралась до зоны боевых действий на попутках, ночевали в окопах, по нескольку дней питались чаем и хлебом, посыпанным сахарным песком, — коллегам из ближнего и дальнего зарубежья предоставлялся транспорт, охрана, бронежилеты. Помню, как весной 93-го зашел в штаб в селе Дрмбон и попросил посадить нас на первый «Урал», шедший в Степанакерт. Нам указали на машину, и мы с оператором разлеглись рядом на травке в ожидании водителя.


— Вы из программы «Вести»? — учтиво на русском спросил подошедший шофер. 


— Да.


— Пожалуйста, садитесь в кабину. 


Я поблагодарил вежливого водителя по-армянски, и его настроение тут же изменилось.


— Что-о? Я думал вы из Москвы! Выходите из кабины и залезайте назад, — раздраженно приказал он по-армянски. Ничего не оставалось, как трястись несколько часов вместе с овцами.


Вообще, если касаться моего армянского акцента, славянской фамилии и внешности, то многие в Армении и Нагорном Карабахе придавали этому важное политическое значение. Репортаж русского автора из Нагорного Карабаха, звучащий в противовес репортажу азербайджанского корреспондента программы «Вести», должен был вызывать у российского зрителя больше доверия, а армянский акцент подсказывал зрителям в Армении, что Д. Писаренко — «наш человек». Для меня, родившегося и выросшего в этой республике, было не безразлично, что происходило в Нагорном Карабахе. Не сомневаюсь, что точно так же реагировали и русские, проживавшие в Азербайджане. Еще более абсурдней выглядел грузино-абхазский конфликт, где сухумским армянам приходилось воевать с тбилисскими.


В этом отношении оказалась весьма любопытной встреча с известным журналистом Александром Невзоровым. Впрочем, мы с ним так и не встретились, — мы работали «друг против друга» во время боев за Сарсангское водохранилище в марте 93-го. Уже после возвращения в Ереван (а мы имели возможность отправлять материалы в Москву только из столицы Армении) мне рассказали, что в эфире был фильм Невзорова «Геранбойский батальон» о том, как отступают азербайджанские подразделения в ходе боев за плотину. Вскоре этот фильм привезли в Ереван и показали в местном эфире. Я понял, что мы с Невзоровым снимали один и тот же бой. В один момент его репортерская, если не изменяет память, белая «Нива» даже была ориентиром для карабахских гранатометчиков. Да, азербайджанцы отступали, но, говоря об их потерях, питерский «корифей репортажа» явно преувеличивал.


Тогда же со мной произошел удивительный случай. Огонь артиллерии нас заставил залечь в кювете у дороги. Взрыв прогремел не так уж близко, но я почувствовал, как кольнуло в икре. «Везет тебе на осколки»,— произнес оператор А. Апресов, увидев дырочку на брюках. Но оказалось, что повреждена была только штанина. Из-за ранней весны приходилось под брюками носить пару спортивных штанов, в которых и застрял маленький осколок.


Бои за плотину стали переломными и в отношениях журналистов с властью. Армия пошла вперед, и после взятия Кельбаджара наметился некий водораздел. Работать стало сложнее. Психология победителей, а значит «умных», привела к тому, что командиры даже низкого уровня решали за нас, что нужно снимать и как подавать в эфир. Результатом этого стала неприятная история, которую я рассказал в самом начале. Конечно, сейчас, когда бывший командующий Армии обороны НКР за решеткой, ворошить прошлое не очень этично, однако — что было, то было.


До перемирия поездки на войну, уже в качестве корреспондента НТВ, были не столь запоминающимися, как после прекращения огня. Да, на линии соприкосновения не слышалась пушечная канонада, но с наступлением перемирия началась жестокая снайперская война. Дважды за 1997 год рядом со мной на позициях погибали люди. Руководствуясь принципом «смерть за смерть», производились ответные выстрелы. После последнего случая мое появление на позициях считалось плохой приметой, и коллеги рассказывали, что, прежде чем их вывезти на позиции, офицеры Армии обороны НКР спрашивали: «А НТВ есть?» С тех пор я на позициях побывал всего однажды, в 2000 году и... ничего не случилось. На этом для меня Карабахская война закончилась. Но началась другая война — в Чечне.